Конец нашей истории.
Выбор, куда идти после больницы, у меня был невелик.
Честно говоря, когда мать мне отказала в помощи, меня начали посещать навязчивые, почти мучительные мысли о самоубийстве. Я просто не представляла, как вернусь — как она говорила — к своим наркоманам. Я даже свою сумку с вещами поднять не могла. Да что там сумку, даже обычный пакет с бутылкой воды — 0,5 литра! — для меня на тот момент был невыносимо тяжёлой ношей.
А это значит, что выходить из больницы мне пришлось бы без вещей, без всего. Да и как выйти, куда идти? Максимум я могла пройти только несколько метров.
В моей голове молниеносно прокручивались все возможные варианты. Даже если я позвоню кому-нибудь из тех, кто ошивался тогда со мной в квартире, если и найдётся для меня место, то это непременно будет притон. Но снова колоться, снова жить во всей этой грязи — я больше не хотела. Да и кому из нарков нужна такая обуза, как я? Ведь даже денег добыть я уже не могла.
Я так сильно хотела домой…
За всё это последнее время, пока мы были с Виталиком, я страшно устала от всего, от ежеминутного стресса, бесконечных тревог, опасений за себя и за него, от боли, страданий, постоянных больниц… От этого — проклятого! — наркоманского образа жизни.
Мне никогда не нравилось так жить. Но, к сожалению, я не могла найти из этого выхода, не могла справиться с зависимостью. Не могла разорвать эти болезненные зависимые отношения. Я была просто раздавлена своей наркоманией.
И вот сейчас, после того, как я хоть немного пришла в себя в этой больнице, внутри зажёгся крохотный огонёк надежды. Надежды на то, что у меня хватит сил всё изменить. Только бы вернуться домой!
Через два дня должен был наступить день выписки. Все эти дни я пыталась вновь поговорить с мамой, но она не брала трубку…
Нужно было найти хоть какой-то выход. Я искала бесплатную реабилитацию поблизости, готовую приехать и забрать меня в таком состоянии, но тщетно.
Звонила даже в дом-интернат для инвалидов, но там ответили, что принять меня не могут — у меня просрочена справка об инвалидности, а значит, фактически, я даже инвалидом не являюсь.
Как же тяжело — не иметь ни пристанища, ни своего уголка, ни крыши над головой, ни дома, где тебя любят и ждут… Быть никому не нужной… Лишней, чужой даже своим родным.
А самое страшное — понимать, что виновата в этом только ты сама, но уже ничего не изменить, не исправить…
Цените себя, свою жизнь, своих близких.
Наступило полное отчаяние. Я совсем поникла. В голове уже созревал единственный план действий, который тогда казался мне правильным.
Я всё просчитала: если ничего не решится — я попрошу у отца денег, куплю себе 0,5 «хмурого». А дальше уже ничего не важно — ни вещи, ни я сама… Я хотела сделать всё за один раз, «золотой укол», как говорят в среде наркоманов, — смертельную дозу.
Я больше не хотела жить, не хотела страдать и мучить других. Не видела другого выхода, и эти суицидальные мысли просто захватили меня с головой. Мой истерзанный наркотиками мозг и покалеченная психика уже не могли ничего другого придумать или предпринять.
И от принятого решения даже стало немного легче…
До этого все мои надежды на будущее были связаны только с Виталиком. Я наивно верила своими проторчанными мозгами, что однажды случится сказка, которую он мне обещал, в которую мы оба так отчаянно верили. Мол, когда-нибудь по мановению волшебной палочки мы оба излечимся от зависимости, и все проблемы решатся сами собой…
Многие наркоманы живут этими иллюзиями. А кто-то искренне считает, что у него всё хорошо — главное, чтобы была доза. Упорно не замечая, как их жизнь всё глубже скатывается на самое дно…
Настал день выписки. С утра врач сказал, что я могу собирать свои вещи и ждать справку.
Я села на кровать и просто смотрела в одну точку, как будто оцепенев.
Через какое-то время у меня зазвонил телефон. Это был мой бывший муж. Хоть мы давно и не были вместе, но сохранили довольно дружеские отношения. Он сказал, что поговорил с моей матерью и выезжает за мной на такси. Приедет через несколько часов и велел ждать — никуда не деваться.
О, Боже! Неужели? Неужели я действительно попаду домой, буду лечиться, брошу колоться, и моя жизнь наконец наладится? Я была безмерно благодарна матери, что она согласилась меня принять — я этого совсем не ожидала. Правда, согласилась она не просто так, а потребовав, чтобы я добровольно выписалась из её дома. Конечно же, я согласилась — для меня тогда это не имело значения, мне просто было некуда деваться.
Только позже я поняла, зачем ей это было нужно. Она хотела продать дом, а если там прописана её дочь — инвалид, могли возникнуть проблемы.
Приехал бывший муж, забрал мои вещи, и мы выехали. Он сказал, что едем не домой, как я думала, а в какую-то комнату в общежитии маминой знакомой, которая разрешила мне пожить там. Странно.
Когда мы приехали в мой город, остановились у моего дома. Мать вышла и села к нам, мы поехали в общежитие. Удивительно, но мать молчала.
Комната была прекрасной — даже с туалетом и ванной. С одной стороны, я обрадовалась: буду одна, никто не будет капать мне на мозги и подливать масла в огонь. Мне всегда нравилось одиночество, и я не страдала от этого. Мне самой с собой никогда не было скучно.
В больнице мне подсказали сильные обезболивающие НПВП и я вновь начала глотать таблетки по две штуки через каждые пять–шесть часов. Уже могла самостоятельно дойти до туалета и немного постоять на ногах. Всё вроде бы было неплохо, но мысли об употреблении, к великому сожалению, очень быстро вернулись ко мне...
Через несколько дней мать всё же перевезла меня домой, потому что за комнату нужно было платить, а у меня даже пенсия и инвалидность не были оформлены. Инвалидность давали всегда на год, и каждый год нужно было заново собирать документы, ездить на комиссию и подтверждать её.
Прошло несколько месяцев. Я продолжала бороться за свое здоровье и пыталась справиться со своей зависимостью. Но н@ркотики мне снились каждую ночь, а бывало, что я и вовсе не могла уснуть от дичайшей тяги и воспоминаниях о солевом приходе. Даже в таком положении и после всего пережитого зависимость так и не отпустила меня, а все еще держала за горло своими цепкими пальцами.
Ну а как я хотела? Это тяжелое заболевание и требует лечения и огромной внутренней работы над собой. И все это только еще впереди…
Мы с Виталиком поддерживали общение — редкие звонки, электронные письма. Ожидали суда, на котором должно было решиться, сколько лет дадут ему по двум уголовным делам за сбыт. Уже сама ситуация была страшной; по первому делу была масса отягчающих обстоятельств — Виталик находился в бегах и в федеральном розыске, что делало всё еще более тяжелым.
И вот, однажды, он позвонил мне:
— Лена… — голос его дрожал — мне дали ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ..
***Конец***
Выбор, куда идти после больницы, у меня был невелик.
Честно говоря, когда мать мне отказала в помощи, меня начали посещать навязчивые, почти мучительные мысли о самоубийстве. Я просто не представляла, как вернусь — как она говорила — к своим наркоманам. Я даже свою сумку с вещами поднять не могла. Да что там сумку, даже обычный пакет с бутылкой воды — 0,5 литра! — для меня на тот момент был невыносимо тяжёлой ношей.
А это значит, что выходить из больницы мне пришлось бы без вещей, без всего. Да и как выйти, куда идти? Максимум я могла пройти только несколько метров.
В моей голове молниеносно прокручивались все возможные варианты. Даже если я позвоню кому-нибудь из тех, кто ошивался тогда со мной в квартире, если и найдётся для меня место, то это непременно будет притон. Но снова колоться, снова жить во всей этой грязи — я больше не хотела. Да и кому из нарков нужна такая обуза, как я? Ведь даже денег добыть я уже не могла.
Я так сильно хотела домой…
За всё это последнее время, пока мы были с Виталиком, я страшно устала от всего, от ежеминутного стресса, бесконечных тревог, опасений за себя и за него, от боли, страданий, постоянных больниц… От этого — проклятого! — наркоманского образа жизни.
Мне никогда не нравилось так жить. Но, к сожалению, я не могла найти из этого выхода, не могла справиться с зависимостью. Не могла разорвать эти болезненные зависимые отношения. Я была просто раздавлена своей наркоманией.
И вот сейчас, после того, как я хоть немного пришла в себя в этой больнице, внутри зажёгся крохотный огонёк надежды. Надежды на то, что у меня хватит сил всё изменить. Только бы вернуться домой!
Через два дня должен был наступить день выписки. Все эти дни я пыталась вновь поговорить с мамой, но она не брала трубку…
Нужно было найти хоть какой-то выход. Я искала бесплатную реабилитацию поблизости, готовую приехать и забрать меня в таком состоянии, но тщетно.
Звонила даже в дом-интернат для инвалидов, но там ответили, что принять меня не могут — у меня просрочена справка об инвалидности, а значит, фактически, я даже инвалидом не являюсь.
Как же тяжело — не иметь ни пристанища, ни своего уголка, ни крыши над головой, ни дома, где тебя любят и ждут… Быть никому не нужной… Лишней, чужой даже своим родным.
А самое страшное — понимать, что виновата в этом только ты сама, но уже ничего не изменить, не исправить…
Цените себя, свою жизнь, своих близких.
Наступило полное отчаяние. Я совсем поникла. В голове уже созревал единственный план действий, который тогда казался мне правильным.
Я всё просчитала: если ничего не решится — я попрошу у отца денег, куплю себе 0,5 «хмурого». А дальше уже ничего не важно — ни вещи, ни я сама… Я хотела сделать всё за один раз, «золотой укол», как говорят в среде наркоманов, — смертельную дозу.
Я больше не хотела жить, не хотела страдать и мучить других. Не видела другого выхода, и эти суицидальные мысли просто захватили меня с головой. Мой истерзанный наркотиками мозг и покалеченная психика уже не могли ничего другого придумать или предпринять.
И от принятого решения даже стало немного легче…
До этого все мои надежды на будущее были связаны только с Виталиком. Я наивно верила своими проторчанными мозгами, что однажды случится сказка, которую он мне обещал, в которую мы оба так отчаянно верили. Мол, когда-нибудь по мановению волшебной палочки мы оба излечимся от зависимости, и все проблемы решатся сами собой…
Многие наркоманы живут этими иллюзиями. А кто-то искренне считает, что у него всё хорошо — главное, чтобы была доза. Упорно не замечая, как их жизнь всё глубже скатывается на самое дно…
Настал день выписки. С утра врач сказал, что я могу собирать свои вещи и ждать справку.
Я села на кровать и просто смотрела в одну точку, как будто оцепенев.
Через какое-то время у меня зазвонил телефон. Это был мой бывший муж. Хоть мы давно и не были вместе, но сохранили довольно дружеские отношения. Он сказал, что поговорил с моей матерью и выезжает за мной на такси. Приедет через несколько часов и велел ждать — никуда не деваться.
О, Боже! Неужели? Неужели я действительно попаду домой, буду лечиться, брошу колоться, и моя жизнь наконец наладится? Я была безмерно благодарна матери, что она согласилась меня принять — я этого совсем не ожидала. Правда, согласилась она не просто так, а потребовав, чтобы я добровольно выписалась из её дома. Конечно же, я согласилась — для меня тогда это не имело значения, мне просто было некуда деваться.
Только позже я поняла, зачем ей это было нужно. Она хотела продать дом, а если там прописана её дочь — инвалид, могли возникнуть проблемы.
Приехал бывший муж, забрал мои вещи, и мы выехали. Он сказал, что едем не домой, как я думала, а в какую-то комнату в общежитии маминой знакомой, которая разрешила мне пожить там. Странно.
Когда мы приехали в мой город, остановились у моего дома. Мать вышла и села к нам, мы поехали в общежитие. Удивительно, но мать молчала.
Комната была прекрасной — даже с туалетом и ванной. С одной стороны, я обрадовалась: буду одна, никто не будет капать мне на мозги и подливать масла в огонь. Мне всегда нравилось одиночество, и я не страдала от этого. Мне самой с собой никогда не было скучно.
В больнице мне подсказали сильные обезболивающие НПВП и я вновь начала глотать таблетки по две штуки через каждые пять–шесть часов. Уже могла самостоятельно дойти до туалета и немного постоять на ногах. Всё вроде бы было неплохо, но мысли об употреблении, к великому сожалению, очень быстро вернулись ко мне...
Через несколько дней мать всё же перевезла меня домой, потому что за комнату нужно было платить, а у меня даже пенсия и инвалидность не были оформлены. Инвалидность давали всегда на год, и каждый год нужно было заново собирать документы, ездить на комиссию и подтверждать её.
Прошло несколько месяцев. Я продолжала бороться за свое здоровье и пыталась справиться со своей зависимостью. Но н@ркотики мне снились каждую ночь, а бывало, что я и вовсе не могла уснуть от дичайшей тяги и воспоминаниях о солевом приходе. Даже в таком положении и после всего пережитого зависимость так и не отпустила меня, а все еще держала за горло своими цепкими пальцами.
Ну а как я хотела? Это тяжелое заболевание и требует лечения и огромной внутренней работы над собой. И все это только еще впереди…
Мы с Виталиком поддерживали общение — редкие звонки, электронные письма. Ожидали суда, на котором должно было решиться, сколько лет дадут ему по двум уголовным делам за сбыт. Уже сама ситуация была страшной; по первому делу была масса отягчающих обстоятельств — Виталик находился в бегах и в федеральном розыске, что делало всё еще более тяжелым.
И вот, однажды, он позвонил мне:
— Лена… — голос его дрожал — мне дали ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ..
***Конец***
